Написала письмо старушка сыну

Под вечер Софья потеряла сознание: вышла она из хаты, направлялась в город, как вдруг посреди двора ее повело в сторону, а потом… она не помнит, на твердую падала землю или на мягкую,— провалилась, как в пропасть. Очнулась, не понимая, что с ней, огляделась вокруг: чего ж это она лежит посреди двора? Даже странно стало, будто не с ней это приключилось.

И подумалось Софье: «Вот так буду идти однажды, упаду и не встану больше». Подумалось спокойно, даже с облегчением. Но потом что-то защемило, задергалось в груди: «Хоть бы люди увидели да детям сообщили».

Софья, жила одна. Муж ее, тракторист Савва Павлович, погиб. Осталось у нее на руках трое детей. Хлебнула горя. Но время шло. Выросли все трое. Кончили учиться. Дочки, Настя и Феня, на инженеров, а Федя — техникум кончил, стал работать на вычислительных машинах. Работа хорошая, чистая.

Словом, дети давно устроены, живи да радуйся. Однако как-то не по себе было Софье. Моложе была — работала, все забывалось в работе — и горе и тоска. Одна перед ней стояла цель — поставить детей на ноги. И поставила. Пусть сама неученая, а детей старалась учить. Кончили учебу они и разлетелись… Осиротела, притихла ее хата.

Вечером Софья пошла к Рыгорихе, соседке, у которой брала по литру молока. Посидела — куда ей спешить? — послушала, что где на селе делается, Рыгориха моложе ее, прытче, еще ходила на работу, да и рассказала ей все, как было. Рассказала озабоченно и подробно, как обомлела — опустилась на землю, словно мешок с мукой. Жалостно сказала под конец:

— Заболела я, видать.

— Так чего тебе горевать? — успокоила ее Рыгориха. — Собралась — и к детям. Люди уже о тебе языками треплют: дети, мол, ученые — в городе, а ты тут болеешь, одна-одинешенька!

Софья покивала согласно головой, вздохнула, но ничего не сказала, пошла потихоньку к своей хате. Шла улицей, и снова ее повело, только уже не так сильно, как днем, успела сесть на лавку, на ногах удержалась.

Софья успокаивала себя: «Все, что было задумано, я выполнила, теперь что уж там…»

Пришла она домой, села, взяла листок бумаги.

«Мой ты сынок дорогой! — писала Софья.— Захворала, должно, я, шла по двору и упала лицом вниз. Зашиблась малость. Но это пустое, заживет. Хуже, что мысли всякие снуют в голове. И прихожу я в мыслях к тому, что жить мне осталось мало, горюю, что разъехались вы. Думаю: пускай бы хоть одного из вас я не выучила. Может, и остался бы кто возле меня. Раньше у людей так и было: меньшой из дома не уходил, оставался при родителях, теперь этого не придерживаются: больше думают о себе. Мало осталось в деревне таких семей, чтоб вместе с дедами, бабками были невестки, зятья да внуки. Только старики, как сироты, остались. Словно детей и не было…»

Софья побоялась, как бы сын не понял это как упрек, и дописала: «Сынок мой, не тревожься больно за меня, живите по-хорошему, а моя жизнь прошла уже. В том она и прошла, что для вас старалась, и хочу, чтоб вы жили хорошо».

Писала она и думала о своей невестке Зосе. Софья сама не понимала, как она к ней относится. Может быть, оттого, что еще не узнала ее как следует: приезжала только один раз — засевали сотки. Как будто ничего— и навоз разбивала, и картошку кидала, хотя и ждала уже ребенка. Только все молчала, не отзывалась.

«Живите хорошо, не ссорьтесь. Квартира у вас хорошая, а остальное все приложится. У вас еще все впереди!»

Написала, будто позавидовала, хотела зачеркнуть, но что ж это за письмо, исчерканное? Как написала, так и будет. Еще подумала: «Мало уже осталось нас, вдов, на нашей улице, Настя да я…»

В субботу, только Софья поднялась, застелила кровать, вышла на крыльцо сыпануть крупы курам, что уже стайкой стояли у дверей, ждали, глянула — легковушка остановилась, просигналила. Во двор заходили дочери, а она от неожиданности растерялась, не побежала навстречу.

Старшая, Настя, обняла Софью за плечи, осмотрела придирчиво, склонив голову набок, как бы с упреком, сказала:

— Так ты же, мама, хорошо выглядишь, краснощекая, здоровая. А Федя нас перепугал. Вчера примчался, говорит: «Беда с матерью». Письмо ты написала ему какое-то странное…

— Ну так что ж, собирайся, мамуля, приехали мы за тобой,— сказала ей Феня.

Софья задумалась. Села, сложив руки. Давно она про это знала, что придется когда-нибудь покинуть свой родной кров, но слова дочери были для нее неожиданностью. Надо было еще раз все обдумать.

— Оно и можно, но как же это покинешь, нажитое,— обвела она грустным взором хату. Потом спохватилась: кто ей сказал, что это навсегда, может, как в тот раз, временно? — Да и кабана кто кормить будет?

Почему-то она подумала, что одна из дочек скажет: «Заколоть его, да и все». Ан нет, молчат, и правда — временно.

Феня как бы подтвердила ее опасения:

— Полежишь в больнице, потом приедешь. А кабана кормить пока найдем кого-нибудь.

Неслышно ступая в домашних туфлях, пришла Рыгориха. Она остановилась у забора, взявшись руками за штакетник.

— Ну и быстро лебеда растет, не поспеваешь выполоть.

Софья свернула бурьян, перекинула через забор и, вытирая руки одна о другую, пошла к Рыгорихе. Дочки двинулись за нею.

Рыгориха уже сидела, сложив на груди руки, и разглядывала «Москвич» как знакомую, но еще не побывавшую в ее руках игрушку.

— Собираешься? — не отводя глаз от машины, спросила она Софью.

Софья промолчала. И сама она не знала, собирается или нет, была какая-то неуверенность, которая удерживала ее.

— Полегчало мне, Марьяночка,— успокоила ее Софья. И, осторожно ступая, босоногая, словно шла по битому стеклу, подошла к ведру, перекинула его на сгиб руки, словно этим движением хотела показать, что и вправду ей стало лучше и разговор об этом кончен.

Вечером дочери уехали.

Шли дни. Полные щедрого солнца, пересыпанные дождями. Первый раз так тяжело далось Софье лето думалось: придет осень — поздоровеет, перестанет слабеть, потому что, наверное, жара это так голову давит. Пришла и осень, сухая, настоянная на травах и плодах. Софья выходила утром на крыльцо и долго глядела вокруг. Никогда раньше у нее не было такого боязливого предчувствия близких перемен. Софья смотрела на все с любовью и тихой грустью, все примечала и запоминала.

И по календарю, и по приметам вот-вот должна была наступить зима.

«Должно быть, ночью выпадет снег»,— подумала Софья, запирая на ночь двери. Огня не зажигала, спать ложилась рано.

Только задремала — кто-то постучал. Отворила, сразу не узнала — Федя. Сынок приехал. Она засуетилась, затопала по хате, собирала ему ужин. Села напротив. Смотрела, как он ест. Вопросов не задавала. Федя тоже был не больно разговорчив. Однако рассказал, что он в командировке — в Белькове монтировали вычислительную машину, вот он проездом и заглянул,— утром надо ехать домой.

— А может, мать, собирайся да и поедем? Чего тебе здесь одной жить? — сказал он.

Софья не отвечала, она по-прежнему сидела напротив, смотрела на него.

— Что ж ты молчишь? — спросил он. — Складывай свои юбки в чемодан, и айда.

— Пускай уж утром.

В тишине темной хаты она слышала, как посапывал во сне сын, а к ней сон все не шел. Чередой проходили воспоминания.

«…Когда ж это я последний раз была у детей? Ага, весной, когда начали нестись куры. Собрала два десятка яиц, у Кулины еще призаняла и поехала…» — думала, точно кому-то рассказывала. В последнее время она заметила в себе эту особенность — думать, точно с кем-то говорить. А то еще сколько раз бывало — вслух подумаешь. Это от одиночества, верно, дома только кот, кабан да куры подадут голос. На село пойдешь, в магазин или к кому из соседей, так хоть душу отведешь. «Ага, так остановилась у Насти, Феня пришла (она недалеко живет), яички поделили. Насте на десяток больше — у нее семья больше. Вечером Настя и говорит: «Мама, ты пойдешь к Фене, там переночуешь».

Накинула Софья жакет-плюшевку и пошла. Феня встретила ласково, провела на кухню, посадила. «Может, ты есть хочешь?» — спросила. Потом принесла сверток, завернутый в шуршащую прозрачную бумагу: «Вот тебе подарочек, мамочка, завтра ведь женский праздник».

Софья осторожно развернула сверток — рушник, мягонький, набивной.

«Спать Зойку уложила, а Гриша еще читает. — Феня вздохнула. — Мамочка, так ты уже пойдешь домой?»— спросила она.

А Софью прямо передернуло (дом ее ведь не близко, за сто верст, но в тот момент хотелось встать и идти туда пешком, ночью).

Феня, должно быть, уловила ее отчаянный взгляд, потому что так же ласково прибавила: «К Насте…»

Софья, не говоря ни слова, торопливо надела свою плюшевку, завязала порывисто платок и ушла.

«Ты вернулась?» — удивилась Настя, открывая ей двери.

«А куда ж мне идти?.. Посылаете туда-сюда. Стели мне хоть прямо на земле, а завтра домой поеду…»

Сейчас все это встало перед глазами так ярко, и душу охватила обида. Она торопливо оделась.

Утро было на диво светлое. Федя проснулся позже. Встал. Умылся. Позавтракали.

— Так что ты не собираешься, мама? — спросил.

— Езжай себе,— уклончиво сказала она. — Может, как-нибудь другой раз.

Он не возражал, не настаивал.

Она проводила его до дверей. Долго стояла и глядела вдоль улицы вслед ему, пока он не скрылся за поворотом. Тогда только она заметила, как отчетливо видны на белой земле его размашистые следы, что вели от ворот по дороге. Она оторвала взгляд от следов, глянула, как всегда, вокруг, вернулась в хату, прилегла. А в глазах все стояла точным отпечатком цепочка следов, что вилась от ее сеней. Подумалось, что нескоро затопчут их люди на этой тихой деревенской улице.

Источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Написала письмо старушка сыну