Не зря тревожились родители в ожидании сына

Тимофей начал кряхтеть с утра. Это означало: опять взялись ноги. В такие дни он не находил себе места. Чаще всего забирался на печь и, сняв подстилку, ложился прямо на горячие кирпичи.

— Не иначе как пурга к ночи поднимется, — вздохнул он, подвигаясь на самый край печки и доставая из кармана фуфайки курево.

— Не должно, — усомнилась жена, которая хлопотала на кухне. — На улице мороз, аж углы трещат. Надолго теперь расхолодалось.

— Шурка собирался приехать, — вынимая из печи чугун с картошкой, заметила Пелагея. Она, как видно, согласилась с мужниным прогнозом и думала уже о другом.

— Свободно может приехать, — взглянув на численник, почесал грудь Тимофей. — Суббота нонче, Алевтине, сказывал, что-то кисленького прихотнулось. Наказывал огурцов да помидоров соленых приготовить.

— Известно, почему бабу на кислое да соленое тянет, — усмехнулась жена. — Выходит, затяжелела Алевтина. В погреб надо будет долезти, соленины достать. Пускай ест на здоровье, не жалко…

— Пускай ест, — охотно согласился Тимофей. — Чего-чего, а этого добра хватит.

Завьюжит вот только к вечеру-то, — качнул он головой. — А едет всегда в ботиночках. В них только до ветру добежать.

— Не выпил бы еще на дорогу-то, — опасалась Пелагея. — У него ума хватит, на это они скорые.

— Не-е, не должно, — отрицательно качнул головой Тимофей. — Алевтина сказывала: остепенился. Не пьет, говорит. Ну разве по праздникам когда, за компанию. Алевтина, молодец, баба толковая, взяла Шурку в руки, — похвалил он невестку. — Ему такую и надо.

Тимофей, лежа на печи и стряхивая время от времени пепел на казенку, тяжело задумался. И думы его, как всегда, были о сыне своем, Александре.

Шурка родился, когда Пелагее подходил сороковой год и оба они уже ни на что не надеялись. И ведь бог знает что. Ладно бы хилые какие были, больные. В девках Пелагея ого какая была, кровь с молоком.

Это нынешние девки, прежде чем на гулянье пойти, три часа подле зеркала вертятся. Сними с них эту химию — что останется? У его Пелагеи, бывало, без краски румянец во все лицо, как зарево, полыхал. Всем взяла Пелагея — и ростом, и силой, и красотой. Одна коса чего стоила. Черная, длинная, во всю спину.

Его, Тимофея, тоже бог ни силой, ни статью не обидел. Умел и плотничать, и землю пахать, мог печь поправить.

Только вот с детьми заковырка получилась. Впрочем, была на то причина, ох, была… В девках-то его Пелагея ходила — что вишня переспелая, чуть тронь, сок так и брызнет. Ну и не утерпел Тимофей, тронул раньше времени. Пришлось ей в дальнюю деревню идти, к бабке Ефросинье. Та была большим специалистом по бабьим делам. Последствия потом, позднее, сами обнаружились. Снова пошла Пелагея по старушкам, только теперь с другим делом — ребеночка просила. Все лечебные травы да снадобья припила, ничего не помогало. И когда уж смирились они со своей участью, родился вдруг крепкий, головастый сын.

На радостях снял Тимофей жену с работы на несколько месяцев. Небывалый на селе случай. Это ныне бабам всякие отпуска да льготы положены, хоть целый год гуляй. Правда, Тимофей работал так, что даже недоброжелатели помалкивали. Знали: Тимофей, он двужильный, если надо, за пятерых отработает.

Не ходили они тогда — на крыльях с Пелагеей летали. Всякое дело спорилось, работа сама от рук отлетала. Шурка у них появился, сыночек единственный, ненаглядный, нечаянная радость.

Растили Шурку, думали: будет им на старости лет радость и опора. Женится, дети пойдут, станут они внуков нянчить — все по делу, все, как у людей. Только от большой-то любви, как видно, перестарались они с Пелагеей. Пока мал был, целовали да миловали, пылинки с него сдували. Побольше стал — затылки оба почесали. Учиться — не хочу, по хозяйству, по дому помочь — не желаю. Одно на уме: гулянье. Брат Иван давно уже говорил:

— Балуете вы Шурку, ой балуете.,. Барином растет мальчонка, ведра воды сроду не принесет.

— Мал больно, — отмахивался Тимофей.— Успеет еще, наработается. А воды я и сам принесу, что мне, в тягость, что ли? Колодец рядышком, через дорогу. Чай, я не упалой какой…

— То-то и оно, что рядышком, — не сдавался брат. — Сейчас через дорогу не дошлешься, а что дальше?

Тимофей и сам видел: поизбаловали они Шурку, но сын-то ведь не чужой, своя кровинушка… ничего для него не жаль, чего бы только пожелал. Другим-то легко говорить, вон у них сколько детей, что им…

Кое-как закончил школу. В колхоз не захотел — вот еще, была охота в навозе ковыряться… На их счастье, как раз профтехучилища появились. Туда-то и определили Александра. Стал он на шофера учиться. Шофер всегда при машине, к нему постоянно люди идут. Как ни крути, он у всех на виду, при почете. Если разум есть, кусок хлеба на всю жизнь.

Вздохнули они с Пелагеей. Слава богу, кажись, к месту сына определили. Горюшка, правда, хватили, пока Шурка учился. Не успел из дома уйти, как с нехорошей компанией связался. Вся надежда на армию была. Уж там-то, думали, образумится. И верно, служил Александр исправно, зря говорить нечего. Казалось, выправился человек. А домой вернулся и опять за старое принялся. Выпивки да гулянки всякий день. Целые полгода не работал. Повесит на плечо транзистор и ходит по деревне из конца в конец. От людей стыдно, хоть глаз на улицу не кажи. Чей сын-то? Тимофея Кириллова, самого наилучшего в колхозе работника. Хотели поскорее женить, так ведь уперся — рано, погулять охота. А какое нынче гулянье? Баловство одно, не гулянье.

Потом такое случилось, и вспоминать не хочется. Сердце болит. В тот день собрался Тимофей в город, на лесоторговую базу нужно было доехать. А тут Шурка в дом забежал. К тому времени шофером он в колхозе работал. В Сельхозтехнику его механик послал, запчасти потребовались. Поехали вместе. Туда добрались благополучно, потому как с утра трезвый Александр был. И когда хлебнуть успел, Тимофей не углядел. Потом узнал: с иваньковским шофером в столовке хватил. Как на беду, пассажир отыскался — девушка из соседнего села с поезда шла. Тимофей в кабину ее посадил, а сам наверх перебрался. Неудобно показалось женщину в кузов сажать. Да и взбираться-то бабам уж больно затруднительно.

Только потом сообразил: напрасно он ту женщину в кабину посадил. Женщина она красивая, молодая, по-городскому одетая. И разговор не здешний — мягкий, приятный. Ну и начал перед ней Александр выкобениваться, удаль свою показывать. Ударил ему хмель в голову, на улице жарища, дышать нечем. Тут и трезвый-то вроде как пьяный. Погнал он машину, только пыль до облаков. Тимофей почуял беду слишком поздно. Не успел в кабину стукнуть. Чтобы поостепенился, удаль-то свою поубавил.

На повороте машину занесло, и пошла она кувыркаться под откос. Шурку и женщину ту из кабины каким-то образом выбросило. Это их и спасло. Отделались оба ссадинами да синяками, а ему, Тимофею, ноги электромотором придавило. С тех пор ноги, которым, казалось, износу не будет, барахлить стали. К непогоде страшно ныли и слабели. Вот и сегодня с самого утра ноют, окаянные, метель учуяли.

Александр после того случая из деревни уехал. В город подался. Перед людьми стыдно стало. Да и то сказать — отца родного по пьяному делу чуть не угробил, инвалидом сделал. А мог бы и женщину погубить. Хорошо, что так обошлось. Вскоре женился. На счастье, жена самостоятельная попалась. На все сто баба, уж как люба Тимофею. Не вертихвостка какая-нибудь. Нынче их много расплодилось, видимо-невидимо. Теперь, поглядишь, не только городские, а и деревенские-то что вытворяют — глядеть срамота. Пьют, курят… Нынче это свободой женщины называется.

Алевтина, слава богу, не такая. Шурка ее страсть как любит. И слушается. Чудно: отца с матерью, бывало, не понимал, а появилась эта птичка-невеличка, и на тебе —другим человеком стал. Все делает, даже белье другой раз стирает, Алевтина его в школе работает, целыми днями с мальцами своими, так он и в магазин сходит, и по дому приберется.

Они с Пелагеей в их дела больно-то не лезут. Пусть живут, как знают. Шурка, глядишь, человеком через нее стал. Откуда что взялось, прямо не узнать. Они для них ничего не жалеют, помогают. Мясо, молоко, сметану вволю едят. Правда, сейчас можно бы больно-то не ломаться, много ли им двоим-то надо? Так ведь Шурка с Алевтиной то и дело едут. Каждый раз полные сумки домой везут из деревни. А теперь вот скоро маленький появится, тем паче деревенское молоко потребуется.

Ноги не обманули Тимофея. К вечеру пошел снег.

— Как в воду, отец, глядел, — внося мерзлое, не успевшее просохнуть белье и отряхаясь возле порога, сказала Пелагея. — Что только и делается на белом свете.

А я тебе зря, что ли, говорил: мой барометр без обману, — невесело пошутил Тимофей, с трудом шагая.

Весь вечер старики маялись, по очереди выходили на улицу, пытаясь что-нибудь разглядеть за белой снежной пеленой.

— А переждать ведь не догадается, — в сотый раз выглядывая в окно, ворчала Пелагея. — У сестры Анны в Шатрове заночевать бы. Не пойдет ведь…

— Не пойдет, — соглашался с ней Тимофей. — Хоть камни с неба, все равно домой…

Калитку не закрывали и всякую минуту прислушивались, не идет ли кто.

Громыхала от сумасшедшего ветра крыша скрипел шест телевизионной антенны, свистело и завывало в трубе. Часов около восьми Тимофей не утерпел, стал одеваться. Надел полушубок, с трудом натянул на ноги серые, с длинными голенищами валенки напялил на самые глаза шапку.

— И куда ты собрался? —страдальчески посмотрела на него Пелагея. — Какой из тебя ходок? С такими-то ногами… В первом же сугробе кувырнешься да и замерзнешь. Лежал бы себе на печи.

— Хоть возле дома постою, — спрятал глаза Тимофей — Найди-ка мне Шуркин фонарь, посвечу под ноги.

Дом Кирилловых стоял на самом краю деревни боковые окна его выходили на дорогу, что вела на станцию. С трудом вскарабкался Тимофей на насыпь и чуть не задохнулся от ветра. С минуту кружился на месте, словно заяц, пытаясь повернуться к ветру спиной, чтобы малость отдышаться, но с ужасом обнаружил: ветер дул сразу со всех сторон. Метель пронизала его до костей.

Проваливаясь в снегу, закрывая варежкой лицо, он медленно пошел, останавливаясь через каждые пять-шесть шагов. Тимофей не знал, куда он идет и почему именно в эту сторону. С таким же успехом, точнее — с таким же трудом, можно было идти и назад или в другую сторону. Нужно было что-то делать, куда-то идти, потому что стоять на месте в такую метель нельзя. Из собственного опыта и рассказов других он знал: сбившиеся с дороги люди чаще всего ходят по кругу и замерзают где-нибудь совсем рядом с жильем, когда остается пройти какую-нибудь сотню шагов, не больше.

Отцовское сердце не обмануло его. Он наткнулся на Александра на задах, возле своей изгороди. Сын лежал ничком, как-то странно подогнув под себя ноги. На нем не было ни шапки, ни обуви. С трудом повернув Александра на спину, он заглянул ему в лицо, которое успело покрыться жесткой снежной коркой. Дрожащими руками Тимофей принялся очищать и растирать лицо сына.

— Шурка, сынок, — голос его срывался. Бестолково суетился, не зная, что делать, как помочь сыну.

— Сынок, — бессвязно бормотал он. — Господи, да что же это, а? Что же это? Шурка, вставай, глаза-то открой, я это, отец твой…

Александр медленно, с трудом открыл глаза. Не узнал.

—Жарко мне, жарко, — чуть слышно прошептал он. — Окно откройте…

Слова эти облили сердце отца невыносимой болью. Он хорошо понимал, что они означают.

— Ты потерпи, сынок, я сейчас… — руки его дрожали, он беспомощно озирался по сторонам. — Сейчас я тебе помогу, мы живо… Мы ведь почти дома. Вот он, дом-то наш.

Тимофей ужаснулся от мысли, что сын может замерзнуть в двадцати шагах от собственного дома. Хотел поднять его и не смог. Встал на колени, чтобы положить Александра на спину, но больные ноги не выдержали, надломились, и оба упали в снег. Понял Тимофей: не поднять, не унести… Сел рядом и заплакал от собственного бессилия.

— Господи, да что же это такое, а? Когда бывало, чтобы я, Тимофей Кириллов, не мог унести человека? Давно ли бревна наверх закатывал. Шурка, сынок, кровинушка ты моя, мучитель, сукин сын, вставай, — со всей силой затряс он Александра. Тот тихо застонал.

Тимофей, как затравленный волк, лихорадочно озирался по сторонам, ища спасения. Вспомнил, как однажды сам сбился в такую же вот подеруху с дороги и, когда совсем выбился из сил и не мог идти, катился по снегу. Присев на колени, попробовал катить сына, но уже через минуту обессилел и, тяжело дыша, ляпнулся рядом. Нет, не добраться, надо звать на помощь.

С трудом сделав несколько шагов, оглянулся и ужаснулся: словно по воде шел. Не успевал выдернуть сапоги из снега — след тут же, на глазах, исчезал. «Не найду», — мелькнуло в голове. Вернулся, выдернул из плетня кол, что подлиннее, воткнул рядом. Запричитал:

— Я сейчас, я сейчас, сынок. Ты потерпи. Я только до деревни добегу, мужиков позову. Сам-то я несилен тебя донести, ты уж прости меня…

Кое-как добрался до крайней избы. Здесь, в доме напротив, жил его двоюродный брат Иван. На карачках забрался по огромному остроспинному сугробищу на крыльцо, постучал. Иван скорее нутром почуял, чем услышал, — кто-то есть возле калитки. Вышел, увидел торчавшего в снегу брата.

С трудом отыскали Александра — его успело занести снегом, принесли в дом Ивана. Долго, сменяя друг друга, растирали окоченевшее тело, ни на что уже не надеясь. Отходили. Александр пришел в себя, узнал отца. Рассказал, как сбился с дороги, долго плутал и, совсем обессилев, упал в снег.

Скорая помощь из поселковой больницы прибыла лишь утром следующего дня, часов в десять, когда метель малость поутихла и удалось расчистить дорогу. Доктор, молодой, не по годам серьезный мужчина, осмотрев руки и ноги пострадавшего и встретив умоляющие глаза матери, хмуро кашлянул:

— Не знаю, не знаю… Срочно в больницу. Пока ничего сказать не могу.

— А у вас что с ногами-то? —Доктор скользнул глазами по его серым валенкам. — Фронтовое ранение?

— Ноги-то? — Тимофей какое-то время растерянно смотрел на врача, словно не понял вопроса. Он как-то сразу съежился, стал вдруг маленьким, будто чем-то тяжелым пришибли. — Ноги-то у меня того… Застудил я их. Ревматизм, окаянный, совсем замучил. Как к непогоде, так сущая беда. Ноют, проклятые, xoть отрубай. Вот и вчера… Ломота с утра. Они у меня непогоду загодя чувствуют.

Не решился сказать Тимофей Кузьмич , что ноги ему сын повредил по пьяному делу. Нет, не посмел такое, сказать Тимофей, постыдился. Духу не хватило. А Шурке повезло. Отцовское предчувствие, что он где-то рядом, спасло сына. Он выздоровел.

Источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Не зря тревожились родители в ожидании сына