Так и не дождалась свою доченьку Татьяна Семеновна

Поздним январским вечером по загородной дороге ехали в новенькой «Ниве» два колхозных председателя — хмурый Терентий Павлович Веприн и веселый Аркадий Петрович Лазков. Оба возвращались из областного центра, где были по важным делам.

Веприн, резко тормознув, остановил машину. Поперек дороги, перегораживая ее, стоял автобус. С высокой подножки спрыгнул парень в кожаном шоферском картузике.

— Ну чего тебе?— с неудовольствием спросил Терентий Павлович. Тут же в лицо ему секанул снежной крупой такой жесткий ветер, что он на миг задохнулся, потом закашлялся.

— Рейсовый я,— объяснил шофер.— Поверите, два часа от города пиляю. Дорогу на глазах заметает…

— Да закрой же, черт!— из сумрачной глубины жалобно взвыл Лазков.— Эк холоду напустил!

— Да вы послушайте сперва! — обидчиво закричал парень.— Я же к вам, в Викторово еду, людей ваших везу… И нечего притворяться, что не знаете меня. Я на этом маршруте второй год уже, знаешь меня, председатель, как облупленного.

— Ладно, говори, чего тебе?

— Не проеду я дальше, а у вас вездеход. Докиньте до Викторова моих пассажирок. Две девчонки всего… Эй вы, пигалицы!— Вы что, уснули там?

В дверях автобуса показались пассажирки: одна в низких замшевых сапожках, другая в суконных ботиках. Легкие короткие пальтеца не прикрывали даже коленок — они, почудилось Веприну, вишнево светились под капроновыми чулками.

— Здрасьте, Терентий Павлович,— робко поздоровалась та, что в ботиках.— Мы на каникулы едем, к мамам.

— Кто это — мы?— Веприн с угрюмым беспокойством рассматривал тонкие девичьи ноги, на которых будто бы и вовсе ничего не было. Девчата уже начали потихоньку притоптывать мысочками и каблуками, пританцовывать на заснеженной дороге.

— Я Оля Егорушкина, а вот она — Ира Давыдова.

— А-а,— неопределенно протянул Веприн.— Ну залазьте. Да поживее!

Девочки втиснулись на заднее сиденье, к Лазкову.

— По бокам красавиц прошу, по бокам,— дурашливо засуетился Аркадий Петрович.— Чтоб старая кровь согрелась!..

Веприн узнал девчат: смуглую, синеглазую, яркую с виду Олю Егорушкину и бледную, неприметную Иру Давыдову. Да и как было не узнать, не вспомнить их — двух девушек на всю большую деревню?

— В училище, вишь, поступили, культурно-просветительное… А уж как просил их остаться!

— Так мы ж вернемся, Терентий Павлович,— несмело сказала Оля Егорушкина.— Закончим училище и вернемся. Мы в клубе знаете как работу наладим… Правда, Ира?

— Да пропади он, ваш клуб,— сердясь все больше, забормотал Веприн,— Мне доярки нужны, телятницы, а вы про клуб долдоните…

Яркую, но тревожную, приправленную печалью красоту свою Оля унаследовала от матери, а мать ее, Татьяна Семеновна, пошла за нелюбимого плотника от отчаяния, что не встретила ответа в том, кого любила. Да, да, не ответил Терентий Павлович на любовь наипервейшей красавицы в округе. Он уже тогда выбился в председатели. А кто она была? Простая льноводка. Женился он на образованной, учительнице, общественнице. Поначалу был горд и счастлив, что нашел себе достойную пару, а потом осмотрелся, поразмыслил и пожалел. Громоздкая, с жестким телом, мужеподобная жена не родила ему ни сына, ни дочки, и уже давно ничего не связывало супругов, кроме привычки. Не тот уже возраст был менять что-то, а Терентий Павлович к тому же и побаивался, как бы развод с законной женой, очень уважаемой начальством, не сказался на его положении, не повредил бы его репутации человека солидного.

…— Поворот скоро,— сказала Оля.

Веприн глухо прокашлялся, помотал головой, стряхивая думы.

— Сперва вот его подброшу,— кивнул через плечо на Лазкова. В Лоино. А потом уж в Викторово поедем.

Девчата зашушукались, совещаясь.

— Тогда мы пешком,— сказала наконец Оля.— Тут недалеко.

— Три километра,— напомнил Веприн, останавливая машину у столбика с поворотным знаком.

— Добежим как-нибудь. Мы тропки знаем, на километр ближе, чем по дороге.

— Какие тропки!— крикнул очнувшийся от дремы Аркадий Петрович.— Вон как метель играет!..

— Может, останемся, Олька?— дрогнув голосом, спросила Ира Давыдова, тщетно стараясь спрятать в воротник голубой от холода подбородок.

— Нет, Ирка, надо идти,— сказала Оля.— Я маме обещала, беспокоиться будет…

— Вы что, очумели, золотки?— уже по-настоящему встревожился Лазков.— Павлыч!— гаркнул в ухо Веприну.— Ты что воду мутишь? Давай сначала в Викторово!— Он ухватился было за баранку, Веприн молча отстранил его руку плечом.

— Да мы дойдем, не тревожьтесь.— Оля просительно улыбнулась Лазкову.— Подумаешь, метель… Впервой нам, что ли?.. Айда, Ирка!

Оля, зажмурившись, выпрыгнула из машины. Следом за нею нехотя съерзала с сиденья, опустила ноги в снег Ира Давыдова. Девчата, казалось, сделали всего лишь шаг в сторону, и тут же их поглотила белая мгла.

— Ну, Павлыч!— с угрозой сказал Лазков.— Отвечать за них вместе с тобой я не намерен. Тогда я тоже с ними, езжай в Лоино один.

— Катитесь вы все к чертям собачьим! — тонко выкрикнул Терентий Павлович.— Навязались на мою голову… Ну чего рассиживаешься? Беги, верни их!..

Аркадий Петрович глухо бухнул заиндевевшей дверцей, бросился в темь. Не было его минут двадцать. Наконец вернулся.

— Как сквозь землю провалились… Нашел вот это…— Лазков поднес к лицу Терентия Павловича красную вязаную варежку…— Не знаешь чья?

— Вроде бы Егорушкиной… Я в зеркало видел, как она все челку со лба откидывала, в красном рука была… Где нашел?

— Да тут, у самой поворотки, еще замести не успело.

Они медленно поехали по викторовской дороге, непрерывно сигналя. Никто не выбежал в круглый свет фар, ни единой души не откликнулось поблизости.

— По тропинке, вишь, побежали,— плачущим голосом сказал Лазков.— И все ты… Какое там к бесу Лоино в такую заметь.

— Ты чего паникуешь?— озлился Веприи.— Что, собственно, случилось?

— Ох, чует мое сердце, чует,— по-бабьи запричитал Аркадий Петрович.

— Нюня! Размазня!— Слушай решение: едем в Викторово, ночуешь у меня!..

Они беспрепятственно ехали с километр. Вдруг машина остановилась, взвыв мотором.

— Сели,— сказал Вепрян после безуспешных попыток выбраться из сыпучего, но достаточно прочного снежного капкана.— Откапываться надо.

— Ладно, пусть стоит до утра,— вздохнул Веприн, жалея новенькую, только что купленную колхозом «Ниву».— Пошли, что ли, Петрович?..

Они вступили на околицу Викторова. В глаза им сверкнули пугающе яркие окна избы. Здесь жила Марья Давыдова, и Веприн крупно зашагал к избе, потянув словно бы за собой, как на веревочке, мелко семенившего сзади Аркадия Петровича.

Им открыли тотчас. Не поздоровавшись, он шагнул из прихожей в горницу и облегченно вздохнул, увидев на диване Иру. Она лежала, укрывшись по грудь пестрым, сшитым из лоскутков одеялом, и виновато, бледно улыбалась встрече Веприну.

— Ну, как, что?— быстро спросил он, ни к кому не обращаясь, хмурясь, будто виня кого-то за доставленные ему хлопоты.

— Ох, и не говори, Павлыч!— вздохнула Марья.— Обморозилась девка… Но, кажись, оттерла снежком да водочкой. Слава богу, оставалось на донышке… Как душа моя чуяла… Давеча приходит Степа-скотник, дай, говорит, нутро смазать… А я ему…

— Да прекрати ты,— поморщился Веприн, перебивая болтливую старуху, и повернулся к Ире:— Ольга тоже дома?

— Наверно…

— Как это — наверно?

Ира зябко дернулась под пестрым одеялом:

— Потерялись мы с ней…

— Что-о?— еле удержался от крика Веприн.

— Уж больно мело… Мы все рядком, рядком бежали, а у речки смотрю — нет ее… Да вы не беспокойтесь, Терентий Павлович, я так думаю — Ольга вперед рванула…

— Ох, чуяло мое сердце,— прошептал сзади Лазков.

Чуть не сбив его с ног, Веприн бросился к двери.

Егорушкина жила в другом конце деревни. Всю дорогу они бежали.

— Дочка дома?— с порога выдохнул Веприн.

Олина мать, Татьяна Семеновна, испуганно отступила перед ними, загнанно дышавшими, в шапках набок, распахнутых полушубках.

— Случилось что?

— Где дочка, спрашиваю?— гаркнул Терентий Павлович.

— Да вот сижу поджидаю…— Лазков видел, как ее смуглое, красиво подсвеченное румянцем лицо начало медленно тускнеть, подергиваться, будто пеплом, серостью.— А что?.. Спать вот не ложусь… Сегодня обещалась беспременно приехать…— голос ее сломался и затих.

— Чего столбом стоишь?— зло набросился Веприн на Аркадия Петровича.— Беги по дворам, людей подымай!..

Было уже близко к утру…

Олю искала вся деревня, стар и млад. Среди искавших был и Аркадий Петрович Лазков. Его потом долго вспоминали, потому что не кто-нибудь из своих, деревенских, нашел Олю, а именно он, Лазков, человек, в сущности, посторонний, лишь изредка приезжавший в Викторово, к другу своему Веприну. Нашел, когда было уже совсем светло, далеко от деревни, в поле, под одиноким ольховым кустом. Олю замело, только торчала из-под снега рука в красной варежке. Не будь этой варежки, кто знает, лежать бы Оле до самой весны.

Аркадий Петрович опустился на колени и стал сбрасывать с Оли снег. Она сидела под кустом, как живая, с открытыми глазами и протягивала, словно просила согреть, левую, ту, что была без варежки, окоченевшую руку. И Лазков, радуясь тому, что он отыскал давеча в метели варежку и носил все это время с собой, бережно, как величайшую драгоценность, вытащил ее из-за пазухи. Она хранила тепло его тела, но он еще подышал на нее, прежде чем надеть на мертвые голубоватые пальцы Оли…

Через неделю Веприна вызвали в райком. Принимал его инструктор Воронов.

— Было бы крайне нежелательно, если бы слухи дошли до области,— сказал он.— И дело, конечно, не в вашей личной виновности или невиновности. Речь идет о чести целой партийной организации. У нас не было, нет и быть не может руководящих работников, вышвыривающих вон из машины в метель и мороз своих же односельчан… В области, само собой, разберутся во всем по справедливости.

В ближайшем магазине он купил две бутылки водки и поехал к Лазкову. Он садился ужинать, и Терентий Павлович с бутылкaми был весьма кстати. Пили они в тот вечер много и долго.

Терентий Павлович жаждал одного — дружеского участия, а Лазков возьми и брякни:

— Что ж теперь говорить… Послушался бы меня, повез бы девчат прямо в Викторово, не пришлось бы теперь плакать и каяться.

— Это кому каяться? В чем?— крикнул Веприн так громко, что встрепенулась и осенила себя крестом дремавшая в углу на табурете теща Лазкова.— Почему не догнал девок, как прошено было?

— Так метель же, мороз…

— Метель, мороз,— передразнил приятеля Терентий Павлович и, с размаху упав лицом в миску с капустой, горько заплакал.

Аркадий Петрович, вздыхая, походил вокруг стола, осторожно тронул приятеля за плечо.

— Ну полно, Павлыч. Никто тут не виноват, просто такое уж случилось… прoисшествие…

Татьяна Семеновна вскоре после смeрти дочери перебралась из Викторова, в самую глухую деревню колхоза, подальше от тяжелых воспоминаний. Но как-то приехала туда за покупками и встретила у магазина Веприна. Со дня гибели Оли не минуло и года, но за это время Терентия Павловича сняли с должности председателя, он два месяца лечился от алкогoля, но ему не помогло. Случай произошедший в тот день перевернул всю жизнь Веприна.

Источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Так и не дождалась свою доченьку Татьяна Семеновна