Застал Софрон свою Лукерью с другим

Ефим Евтушков — старик в желтом распахнутом кожушке и в бараньей, шапке-ушанке — хлопочет на мосту с длинным полуоструганным осиновым шестом. Вода высокая, и он следит за льдинами, чтоб они не застревали, не цеплялись.

Занятый делом, Ефим и не заметил, что неподалеку, с кладбища, вышел высокий, в меховой шапке и черном пальто старик.

Поравнявшись с нами, он будто встрепенулся, кивнул головой и, Ефим, оглянувшись, проводил его взглядом и не удержался, окликнул:

— Погоди, уж не Устин ли ты?..

Тот остановился.

— А я не обознался! — довольный своей памятью, усмехнулся Ефим. —Вижу, что словно бы прошел Устин, а ты и есть Устин!.. Значит, еще ходишь? Сколько тебе… две сороковки уже есть?

Устин на это ничего не ответил. Но, уже немного милостивее оглядывая Ефима, спросил:

— А ты… не Тит Евтухов?

— Почти попал. Я братан его, Ефим. С Титом вы когда-то вместе за девками бегали… Э-э, Тита уже давненько нету, с войны нету. Мина его в партизанах укокошила.

— Слышал, слышал,— спохватился Устин и виновато замигал глазами.

Не попрощавшись, не сказав напоследок ни слова, он повернулся и пошел своей дорогой.

Ефим поглядел ему вслед и крикнул вдогонку:

— Ты и теперь там, на Валкане, живешь?

— Живу. — Устин остановился, только чтоб ответить на вопрос, и, немного поколебавшись, добавил: — Лукерью проведать приходил…

Прямой и гордый, он двинулся вдоль забора по улице с посошком в руке.

— Да… Молодой был Устин, женатый уже, когда суд над ним учинили. И судили — как могли судить мужики, со всей своей темной лютью… Вот он и помнит. Всю жизнь помнит. И как придет сюда,— правда, редко приходит, годов пять уже не был, с той поры, как женку свою, Лукерью, тут похоронил,— так и вспомянет тех своих судильщиков. И глядит на всех, словно бы и ты в чем-то виноват…

Все это меня уже сильно заинтересовало. Я спросил у Евтушкова:

— За что судили его, да еще самосудом?

— Э-э, тогда, в старину, за все могли судить. Хотя что я говорю! Какая же старина! Уже новой жизнью жили. Нашей, советской… А судили. Судили его, короче говоря, за бабу чужую. За эту самую покойницу Лукерью.

Когда детей уже у каждого по двое было. У него сыны, а у нее — дочки… Не буду их защищать, ни Лукерью, ни Устина, из-за детей не буду. А про мужа ее, Софрона, скажу: поганый был человек… На него и глядеть было страшно. Черный, скуластый верзила ростом под потолок. Ввек не усмехнется. На вечерках не танцевал — сидит, бывало, как атаман, на самом виду, окруженный своими братами Потупчиками, и нагайка при нем на ремешке висит. Это шик у него такой был. Да она ему, черту, и шла, а к тому же как бы напоминала каждому, что дома у него в сарае бьет копытом первейший в селе жеребец Ворон… Бывало, едет его хозяин, в возке или верхом, все с дворов выбегают — жеребцом полюбоваться. Верно, и Лукерья не устояла, по глупости девичьей, когда явился такой жених богатый…

— А что она,— спрашиваю у Евтушкова, — не здешняя была?.. Не петровская?

— Нет, дальняя. — Ефим немножко подумал. — Из Доброго Рога — вот откуда она! У самого Днепра был такой, хат на восемь, поселочек. Как едем, бывало, через этот Добрый Рог, так хлопцы и кричат из саней в сани, что отсюда, мол, Лукерья… Вот там ее Потупчики и высмотрели, привезли с бубенцами в Петровку, в свое волчье логово…

Вот в какое гнездо Лукерья попала… По-первости, правда, она как бы не замечала ничего. Да и Софрон малость притих — приглядывается, по душе ли женке его разбойная житуха… Как там уж дальше, а на первых годах он крепко любил ее. Да и кто ее не полюбит! Были в селе и девки и молодицы — дородные, видные, а Лукерья — так себе. Худенькая, цыганистая чернушка с синими глазами. А вот уж по веселью да прыти в танцах не было ей ровни. Бывало, как музыка — Софрон глаз не сводит. Сидит рядом с гармонистом, как и до женитьбы, браты над ним нависают, и все только дивятся, как Лукерья пляшет. Детей уже двое, а хлопцы наперебой, передохнуть не дадут. И парни, и женатые, иной раз и этот вот Устин на круг ее выведет… Редко он танцевал, а коли уж выйдет, бравый, русый кавалерист, никто больше не осмеливался показаться на кругу… Буденновцем был. Оженился в одну зиму с Софроном, служил лесником и всегда, в будень или праздник, ходил в военной форме.

Года три все тихо-мирно было. А потом и пошла поголоска, что, значит, шуры-муры у Лукерьи с Устином… И вот пришла та весна, когда вся Петровка узнала, что это таки правда…

В тот день поехал Софрон на волах, чтоб под вечер добрый воз дров навалить. Но с утра его постигла неудача: напоролся санями на пень и два передних вяза — хрясь пополам. Вернулся домой, чтоб сани сменить, а Лукерьи и нету. Кого ни спрашивает, никто не знает. А малыш один и скажи, что пошла она на огород, а с огорода — на поле. Тут Софрон и смекнул, зачем ей это поле… Волов — в хлев, Ворона быстро в возок и — айда к своим братам Потупчикам. С ними еще двух-трех человек прихватил, как бы понятых, и помчались через поле во всю прыть в лесникову сторожку…

Вот Софрон с братьями и понятыми и полетел туда… Ну и что ты думаешь — застиг. Застал Лукерью там, в сторожке… Что уж они там с ними делали — никто не знает. А в обед… Ведут по селу Лукерью и Устина… Весна, росквась, ручейки журчат, а их ведут по рыхлому снегу, босых и раздетых. Опутали вожжами и к возку привязали. С Лукерьи, оборванной и растрепанной, только кофту содрали, а Устина вели голого по пояс. Он идет за возком, мокрый по уши, весь в синякaх. Верно, отбивался, не хотел идти на позор, на суд, так его за возком волоком волокли… А в возке — хохот; один из Потупчиков коня ведет, а Софрон, разъяренный, зверь зверем, плюхает сзади с нагайкой раз — по Лукерье, два — по Устину, раз — по нем, два — по ней!

А вслед — уже смех, гомон, брань. Ага, попались, грешная сволота!.. Бабы, дети бегут, вперед забегают… Больно уж любопытно! Как на такое диво не поглядеть поближе!.. И больше шишек на нее, на Лукерью. Дергают, толкают. Двадцать рук разом к косам ее тянутся… Женки Устиновой не видать было, а сестры ее, как резаные, визгом визжали: «Убить ее, сволочугу!.. Космы ей цыганские выдрать!..»

Провели их через все село, притащили на выгон к магазину, где теперь наш клуб, и остановились. И в этой суетне нашлись жалостливые, добрые души. Как-то незаметно оттеснили, прикрыли Лукерью да тишком, украдкой — в ближний двор… Огляделись Потупчики, что ее нет,— всю свою лють на одного, на Устина. Схватили его по двое с боков, раскачали, да со всего размаха — о стену спиной. Упал, бедолага, лицом в мокрый снег, и уже и знака никакого, что он живoй. Мужиков это как бы отрезвило. Спохватились и притихли все… «Да что ж это, братцы! За что мы его? — За Софрона-разбойника?.. За честь его злодейскую?»

Брат мой Тит долго Устина выхаживал. Недели две он кашлял и харкал крoвью… Лукерья до своего Доброго Рога добралась и покуда жила там. И никто из них — ни он, ни она — в семью уже не вернулся…

А дальше все пошло так: пропал Устин из деревни. Как в воду канул. С год не было о нем ни слуху ни духу. И нашелся-таки… Дворов двенадцать двинулись в далекую Сибирь. На переселение. Приехали туда, куда-то на Урал,— там и Устин с Лукерьей. Уже обжились — хата, землю получили. Живут, как старые сибиряки… Эта новость мигом до Петровки дошла. Женка Устинова, Ганна, быстренько распродала все, взяла своих мальчишек — и тоже туда. И ничего у ней, как думала, не вышло. Устин с ней обошелся по-божьи: отдал ей хату, все нажитое и вернулся с Лукерьей сюда. А Ганна так уже и осталась там жить, в Сибири…

— А что с Софроном,— спрашиваю,— уже не стал мстить Устину?

— Нет, отвязался… Женился тогда же, через месяц. Весна же, лето подходило… Жил уже потише. При колхозах и вовсе человеком стал… А помер от тифа. Как немцев прогнали. Из дочек Лукерьиных только старшая при нем. А меньшая у тетки, у Лукерьиной сестры, воспитывалась…

Вспомнив о меньшой дочке, Ефим встрепенулся:

— Вот еще загадку загадала!.. Годов пять назад, как похоронили Лукерью, приезжала сюда артистка… Авантажная такая… Играет, говорили, на таком инструменте… Струны у него толстые, витые… Сидит, как за прялкой, и пальцами перебирает. Как же его?.. Название на веялку похоже…

— Может, арфа?

— Во-во, точно, арфа… Так вот, приезжает она и просит, чтоб ее к матери на могилу проводили. Странно всем: какая ж она тебе мать, когда только на свет родила?.. Привели ее сюда,— Ефим кивнул на кладбище,— показали могилу. Села она там, припала к кресту и долго плакала да все приговаривала: «Матулька, матулька моя родная…»

Источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Застал Софрон свою Лукерью с другим